Внук Бааль-Шем-Това, хасиды и черти
«А этот человек, Моше, был очень смиренным, самым смиренным из всех людей на земле». Бемидбар, недельная глава «Беаалотха»
«Хорошо быть евреем! Разве есть выше наслаждение для души человеческой, чем ехать на колеснице Царя царей?! Проходят, громыхая, века, возникают и рушатся империи, гремят высокие имена, а потом исчезают, словно и не было их вовсе, все течет, все изменяется, и только еврей остается неизменным. Он вне мира, он выше реальности, он скала, о которую разбивается бушующий океан причин и следствий. У него другие поводы и другие выводы, и живет он не “из-за того, что”, а “во Имя” и “для”. Если б не антисемиты и нищета, то земное существование еврея ничем не отличалось бы от райского. Поэтому Всевышний, приготовив награду для еврейских душ в Будущем мире, поместил их для начала в этот, дабы смогли они по достоинству оценить грядущее вознаграждение. Но до чего сладостно и упоительно, непреложно и ясно, излюбленно и желанно, грозно и могущественно быть слугой Всевышнего!» Так говаривал про себя внук Бааль-Шем-Това, ребе Аарон, будущий ребе из Тетиева. В юности жил он в посаде Константинов, что в Седлецкой губернии, все время свое и силы отдавая постижению премудрости Торы. Отличался ребе Аарон величайшей скромностью и с таким усердием скрывал свои познания, что евреи быстро забыли, чей внук молится с ними в синагоге. Константинов, хоть и невелик городок, славился своими хасидами, учениками самого Магида из Межерича. Тяжела хасидская работа, она требует напряжения всех сил человеческих. Хасиды Константинова не лукавили, а честно делали ее от начала и до конца, в страхе перед Небесами достигая вершин в постижении Торы. Ребе Аарон относился к ним с величайшим почтением, и, поскольку он был совсем юн и чрезвычайно скромен, хасиды как-то упускали из виду, что дед этого несметного юноши не кто иной, как сам основатель хасидизма. Два-три раза в год хасиды сообща нанимали телегу и отправлялись к Магиду в Межерич. Путь неблизкий, зато есть время подготовиться к встрече с ребе. Аарон всегда занимал самое неудобное место на козлах рядом с балагулой, и все так привыкли к этому, что воспринимали как должное и правильное, и никому даже не приходило в голову посадить внука Бааль-Шем-Това рядом со старыми хасидами. Честно говоря, ребе Аарон сам старался говорить как можно меньше, и каждая минута, не посвященная изучению Торы или молитве, была в его глазах потерянной. Приходя в синагогу раньше всех, он покидал ее последним. Его молитва начиналась задолго до общей, а заканчивалась уже в опустевшем зале. Завершив молитву, хасиды присаживались к столу в маленькой комнате перед залом. Выпить стопку водки, закусить ломтиком душистого лекаха, медового пряника, рассказать или выслушать одну-другую историю из жизни цадиков. Ребе Аарон никогда не садился вместе с ними; закутанный в талес, он продолжал стоять в полном одиночестве, тихонько раскачиваясь и беззвучно шевеля губами. И, как часто случается, самые высокие побуждения вызывают низкую реакцию. Кому-то из прихожан показалось, будто юноша с едва оформившейся редкой бороденкой ведет себя высокомерно.- Его продолжительные молитвы и якобы скромное поведение продиктованы гордыней и презрением, - толковал прихожанин. - Он презирает нас и поэтому не хочет сидеть за одним столом.- Ему никто не ответил. Другому бы хватило этого намека; если разговор не хотят поддерживать, стоит сменить тему, поняв, что она нежелательна. Но раздражение и злость не покидают так легко сердце человека. За несколько дней нашептываний, сокрушенных вздохов и многозначительного поднимания бровей прихожанину удалось убедить в своей правоте двух-трех человек. Они дождались, пока ребе Аарон закончит молитву, и остановили его у выхода из синагоги.- Разве ты ребе? - вскричал один из них, хватая его за рукав. - Для обыкновенного еврея ты позволяешь себе слишком много.- Твое поведение вызывающе, - воскликнул другой. - Ты ставишь себя выше всех!- Такой святой, да? - ехидно бросил третий. - Молишься по три часа, не садишься за стол с хасидами, надменно молчишь, когда к тебе обращаются. Скоро ты начнешь раздавать благословения, как настоящий ребе! Только хасидов тебе поискать придется, хорошенечко поискать. Ребе Аарон молча высвободился и пошел прочь. Насмешники отравляли ему жизнь еще несколько месяцев, пока самим не надоело. Наконец они оставили его в покое, и жизнь вернулась в свое обычное русло. История с насмешниками получила неожиданное продолжение. Осенью, когда хасиды приехали в Межерич, самый старший решил рассказать ее Магиду. Пусть ребе определит: действительно ли ребе Аарон сбился с дороги или - что вполне вероятно - он праведник и поэтому ведет себя странным образом. К Магиду хасиды вошли вместе, всей группой из Константинова. Когда старший заговорил об Аароне, тот словно обмер. Красный туман поплыл перед глазами, сердце застучало, будто несущаяся с горы телега. Магид внимательно выслушал старшего хасида и нахмурился. Аарон стоял ни жив ни мертв. Магид подозвал его. Когда он приблизился, сморщенный лоб ребе разгладился и улыбка, точно луч солнца после грозы, осветила лицо.- Начиная с сегодняшнего дня, - тихо, но очень четко, так что хасиды слышали каждый звук, проинес он, - Всевышний поможет тебе и твои чистые молитвы принесут спасение еврейскому народу. Хасиды растерялись. Шутка ли - чистые молитвы, приносящие спасение. Такое говорят только о праведниках. Но главное - кто! Кто это говорит! Магид перевел взгляд на хасидов и возвысил голос:- Будьте осторожней с ребе Аароном. Говорю вам, этот человек - святой. Хасиды понурились. Слова Магида обжигали горячее раскаленного железа. Как они могли плохо думать о святом человеке?! Как такие мысли пробрались в их головы? Осенние праздники у Магида шли своим чередом, а ребе Аарон наслаждался уединенностью. Пристыженные хасиды из Константинова робели поднять на него глаза, стеснялись говорить с ним. Их сердца были полны раскаяния, а души объяты трепетом. Они старались молча услужить ему, вставая при его появлении, пододвигая к нему тарелку с кушаньем повкуснее. Когда пришло время возвращаться в Константинов, для ребе Аарона оставили самое почетное место в телеге. Но он, по своему обыкновению, уселся на козлах рядом с кучером. Хасиды переглянулись, однако просить ребе Аарона пересесть никто не решился. Пока телега не спеша катилась через поля, седые от осенних заморозков, хасиды составили план. На первой же стоянке они гурьбой двинулись на постоялый двор - выпить по стопке. Водку пили для согрева: сырой холодный воздух пробирал до костей. Ребе Аарон тоже пошел вместе со всеми. Упреки прихожан запали в его сердце. Конечно, он вовсе не намеревался менять порядок молитвы или стиль поведения, но там, где это было возможным, старался вести себя как все, дабы избежать повторения укоров. Хотя после слов Магида кто бы решился попрекать святого человека? Создавшееся положение нравилось ребе Аарону куда меньше предыдущего, и в его душе потихоньку начал созревать план действий. Случай у постоялого двора ускорил их начало. Водку ребе Аарон не любил и тянул стопку, морщась, отпивая по маленькому глотку. Хасид помоложе выскочил из дома, взлетел на козлы и занял место рядом с балагулой. Другие хасиды быстро покончили с водкой и расселись. Когда ребе Аарон подошел, свободным оставалось только самое удобное место в телеге.- Ох, - тяжело вздохнул он. - Не хочется, а придется. Телега покатила дальше, хасиды довольно переглядывались, а в голове у ребе Аарона крутилась одна и та же мысль: «Я обязан просить Всевышнего, чтобы хасиды забыли слова Магида. Пусть все останется так, как было до поездки в Межерич».И услышал Всевышний его молитву. Вернувшись в Константинов, хасиды два-три дня вставали при виде ребе Аарона, а потом навалились заботы, жены властно и решительно вступили в свои права, потащив мужей в нескончаемый круг домашних неурядиц. Радость Межерича, горний воздух праздников, торжественная атмосфера святости, окружающая Магида, отодвинулись в сторону, затянувшись туманом повседневности.
А его слова о внуке Бааль-Шем-Това просто улетучились из памяти, растаяли, точно лед под жаркими лучами солнца. Все вернулось на свои места: ребе Аарон по-прежнему долго молился, а прихожане, глядя на него, иногда перешептывались, произнося, правда, «святой» и «цадик», но чуть презрительным тоном. Молитва праведника повернула действительность непредвиденной стороной. Староста общины, до тех пор раз в месяц дававший ребе Аарону скромную, но достаточно ощутимую для него сумму, вдруг перестал его замечать. Он проходил мимо, что-то нашептывая и отмахиваясь от любой попытки начать разговор. Семья ребе Аарона - жена Стерна и четверо детей, - и без того жившая на грани нищеты, начала по-настоящему страдать от голода. В доме было пусто, но отец семейства, невзирая ни на что, по-прежнему все время и силы тратил на служение Всевышнему. Лишь один пламень пылал в его сердце, только мысли о духовном занимали разум, а заботы о пропитании казались далекими и ничтожными. Он не врал, внук Бааль-Шем-Това, и не притворялся - его возвышенная душа действительно находилась вне материальных печалей этого мира. Если с голодом еще как-то можно было примириться, довольствуясь супом из луковицы и раз в неделю проверчивая новую дырку в ремне, поддерживающем ставшие просторными брюки, с квартирой обстояло совсем худо. Хозяин, у которого ребе Аарон снимал развалюшку, категорически потребовал: или плату, или на улицу. Оставаться на улице зимой в Константинове невозможно, а идти некуда. Что делать? И Всевышний послал спасение. Когда, закончив молитву, ребе Аарон складывал талес, любовно целуя кисти, перед его глазами вдруг предстало видение: графские развалины на краю Константинова. Белые от инея стены, черные провалы окон, и над остатками чудом уцелевшей крыши из трубы курится дымок. «Графскими развалинами» в городке называли руины бывшей конторы графа, полновластного владетеля огромных угодий неподалеку от Константинова. Когда-то из конторы железной рукой правил арендатор, не знавший ни стыда ни совести, - поляк по кличке Лешко. Как на самом деле звали арендатора, уже никто не помнил, только и застряло в памяти жителей Константинова, что связался он с самим чертом и от него перенял безжалостность и злобу. Кончил Лешко плохо. Один из крестьян, которого за недоимки пустили по миру, подкараулил арендатора вечером на выходе из конторы, взмахнул косой - и покатилась, застучала голова по ступенькам, брызгая слюной и кровью из перекошенного рта. Крестьянина - в кандалы и на каторгу, а контора одной прекрасной ночью запылала, подожженная с четырех сторон. Вместе со стропилами и косяками сгорели приходные книги, где значились суммы долгов. Разозленный граф перенес контору во флигель своего дворца, крепко охраняемого гайдуками, а почерневшие от сажи развалины на краю Константинова так и остались стоять напоминанием о беспричинной злобе и самочинном правосудии. По ночам оттуда доносились стоны и вздохи. Поначалу решили, будто в развалинах нашли приют ватаги бродяг, но проверки, отряженные урядником, ничего не обнаружили. И в самом деле, кто станет селиться на пожарище? Вскоре по городку поползли слухи, будто в «графских развалинах» свила свое гнездо нечистая сила. Нашлись очевидцы, рассказывавшие про странные огоньки, мигающие посреди рухнувших стен. Были даже такие, кто видел собственными глазами, как из проемов окон под самое утро вылетают и уносятся в сторону кладбища белесые облачка, очертаниями напоминающие человеческие фигуры. Жители Константинова - евреи и неевреи - обходили это место десятой стороной. Когда «графские развалины» предстали перед мысленным взором ребе Аарона как намек на жилье, он сначала удивился, а затем, запрятав талес в мешочек, вышел из синагоги и решительно двинулся на окраину городка. Свежевыпавший снег весело скрипел под ногами. На девственно белом покрове вокруг развалин о сотни метров вокруг не было ни одного следа. Войдя в развалины, ребе Аарон быстро обнаружил чудом уцелевшую от огня комнату. Да, большую комнату на первом этаже, размерами превосходившую хибару, из которой ему предстояли с позором выселиться. Высокая черепичная крыша, конечно, сгорела и провалилась, но комнате служил крышей хороши сохранившийся пол второго этажа. Даже оконные рамы уцелели, лишь немного обуглились. Если забить провалы досками, вынести мусор и хорошенечко прибрать... Ого, в комнате была даже печка, и ее труба, сложенная из огнеупорного кирпича, гордо возвышалась над «графскими развалинами». Оставалась только одна проблема - черти, но с ними ребе Аарон знал, как управиться. Написано в Талмуде, что черти нападают только на одиночку, двоим лишь показываются и корчат ужасные рожи, а к троим боятся подойти. «Я с женой и четверо детей можем ощущать себя в полной безопасности, - думал ребе Аарон. - Надо только строго наказать домашним держаться по двое, и тогда черти не смогут причинить вред ни днем, ни ночью». Семья ребе Аарона перебралась в уцелевшую от пожара комнату. Жить в ней было несладко, но все-таки лучше, чем в холодной сараюшке. И над головой никто не стоял с требованием квартплаты. Жители Константинова поначалу пришли в полное замешательство от того, что в «графских развалинах» поселилась целая семья. Первые несколько дней все напряженно ждали, кто пострадает первым, по кому черти нанесут удар. Но прошла неделя, другая, дети как ни в чем не бывало бегали посреди развалин, беременная Стерна хлопотала по хозяйству, развешивая стиранное белье на веревках, натянутых посреди пожарища, а девственно белый снег потихоньку покрывался черными провалами, оставленными валенками.- Понятое дело, - решили в конце концов жители Константинова. - Ребе Аарон - внук Бааль-Шем-Това и сам, несомненно, святой человек, вот Всевышний и хранит его семью. Но молитва праведника продолжала свое действие. Прошла еще одна неделя, и на «графские развалины» перестали обращать внимание. Будто всегда жила там семья и всегда курился дымок из высокой трубы над остатками черепичной крыши. Прошел месяц. Жена ребе Аарона проснулась посреди ночи от сильных болей. Сомнений не было - начались схватки. Нужна повитуха, но как ее привести? Нет большей приманки для нечистой силы, чем рожающая женщина. Тут не поможет присутствие маленьких детей, нужен, по меньшей мере, один взрослый. Ближайшая повитуха жила через два квартала. Ребе Аарон с величайшей осторожностью поднял Стерну на руки и понес через пустырь.- Закрой глаза и не открывай, пока я не скажу, - попросил он жену. Та обвила его шею руками и доверчиво спрятала лицо на груди. Какие то злобные рожи скалились из проемов мертвых окон, непотребные хари с уханьем выскакивали из-за обгоревших стен. Но ребе Аарон шаг за шагом уносил жену, повторяя про себя слова Талмуда: «Черти нападают только на одиночку, двоим лишь показываются и корчат ужасные рожи, а к троим боятся подойти». Откуда только взялись силы в его изможденном голодом теле?! Он с трудом помнил, как дошел до дверей повитухи, не оступившись, не уронив драгоценную ношу. Повитуха мигом собралась, приготовила чистую постель, стала греть воду и тут... схватки прекратились.- Вернемся домой, - слабым голосом попросила Стерна.- Ты что, милочка? - всплеснула руками повитуха. - Схватки могут возобновиться в любую минуту.- Там четверо детей, - настаивала Стерна. - Одни, ночью, в «графских развалинах». - Не нужно меня нести. Вы не беспокойтесь, я сама пойду.- Куда ты пойдешь! - возмутилась повитуха. Тебе лежать надо, лежать! А с детьми ничего не случится. До сих пор обошлось, и дальше обойдется! Но разве есть на свете сила, способная остановить еврейскую мать?! Спустя десять минут Стерна ковыляла к развалинам, опираясь левой рукой на повитуху, а правой на мужа. Добравшись до постели, вернее, до того, что в ее нищем доме именовалось, постелью, она в изнеможении рухнула на старое лоскутное одеяло. Повитуха, не теряя времени, принялась готовить все необходимое для родов и с ужасом обнаружила, что дом абсолютно пуст.- Как вы живете? - изумилась она. - Чем детей кормите, что едите сами? Куда смотрят раввин и парнас а-хойдеш?! (Во главе каждой еврейской общины стояли старшины, от трех до пяти человек, называемые «совет общины». Эти старшины чередовались между собой, и каждый месяц один из них становился главой общины. Его называли «парнас а-хойдеш» - то есть «обеспечивающий на месяц».) Да что там еда, у вас даже свечки нет! Я не могу принимать роды при свете лучины! А горячая вода? Ни одного полена развести огонь! Ребе Аарон в смущении молчал, поглаживая бородку. Сам он давно перестал обращать внимание на нищету. Она стала для него привычной и теплой, точно старая, заношенная рубашка. Я сбегаю домой и принесу все необходимое, - сказала повитуха и уже двинулась к выходу, как вдруг осеклась, вспомнив, где находится. Жители Константинова опасались приближаться к развалинам даже под яркими лучами солнца, а они собралась бегать взад-вперед при скудном свете молодого месяца. Даже ребе Аарон, потомок Бааль-Шем-Това, и тот не решился идти в одиночку, жену на руках потащил. А уже куда ей-то, слабой, неразумной женщине. Ребе Аарон понял повитуху без слов и, не медля, разбудил старшего сына.- Он пойдет вместе с вами. Вдвоем вы можете не опасаться чертей. Повитуха быстро принесла вязанку дров, новые пеленки, несколько свечей и котомку с едой. Загудела, зашумела печь, и живительное тепло начало расползаться по ярко освещенной комнате. Схватки все не начинались, и повитуха успела разогреть в казане картошку, обильно сдобренную шкварками. От запаха еды проснулись дети, повитуха сунула им по корке хлеба.- Сначала омойте руки, - мягко предупредил ребе Аарон.Застонала, заворочалась Стерна, и покатилось извечное женское таинство дарования новой жизни. Утром, когда мать и чисто вымытый младенец, завернутый в новую пеленку, крепко спали, повитуха ворвалась на первый миньян в хасидской синагоге Константинова.- Чего стоит ваша праведность?! – кричала разгневанная женщина. - Как хасиды позволяют умирать с голоду внуку Бааль-Шем-Това?! У святого человека, отдающего себя учению Торы, нет в доме крошки хлеба. Его четверо детей дошли до ручки от недоедания, а у жены-роженицы нет дров, чтобы согреть воду и выкупать младенца. Чего стоит ваша праведность без помощи ближнему?!Хасиды дали женщине накричаться вволю, а после уселись обсудить, как быть дальше. Сразу вспомнились слова Магида про ребе Аарона, синагогальная кружка пошла по кругу, и спустя десять минут повитухе вручили два рубля на продукты первой необходимости для роженицы.- Не волнуйся, - успокоил ее староста синагоги, - мы установим специальный сбор для внука Бешта, и он каждый месяц будет получать сумму, достаточную для достойного существования.
Повитуха согласно покивала, взяла деньги и отправилась в другую синагогу. Так она обошла несколько общин, собрала целых десять рублей и успела накупить три корзины всякой-всячины. Покупать приходилось все подряд, ведь в доме ребе Аарона было пусто, как под синагогальной скамейкой в Йом Кипур. А хасиды... только успели выйти из синагоги, как обещание помочь ребе Аарону немедленно улетучилось из памяти. Молитва праведника работала с точностью часового механизма. И забыли хасиды ребе Аарона, и не помнили о нем. А нищета в его доме росла и росла, припасы, добытые повитухой, закончились, голод и мороз снова воцарились в «графских развалинах». Сломило ребе Аарона обучение в хедере. Мальчики уже ходили к меламеду, а денег, пусть и очень небольших, за оплату обучения, разумеется, не было. Одним утром меламед, отчаявшийся получить свои гроши, попросту отправил мальчиков домой.- Что же будет, - в отчаянии шептал ребе Аарон, меряя шагами комнату. - Если мальчики останутся неграмотными, они не смогут ни молиться, ни учить Тору! Для чего тогда все мое служение, если даже собственных детей я не сумею наставить на правильный путь?!Он выскочил из дома и побежал в синагогу. Хасиды еще сидели за столом в маленькой комнате перед входом в главный зал, рассказы о праведниках лились свободно и плавно, а зеленый штоф с водкой уже опустел наполовину. Краснея от смущения, ребе Аарон попросил общину помочь с оплатой хедера. О, понятное дело, на такое каждый согласен был дать! Составили список из десяти имен, каждый указал сумму, которую обязуется жертвовать еженедельно, назначили ответственного за сбор денег, и тот пообещал ребе Аарону к полуденной молитве принести первый взнос. Когда довольные собой хасиды разошлись по делам, ребе Аарон, еще красный от смущения, остался в пустой синагоге и крепко задумался.- Что я наделал? - шептал он, обхватив плечи руками и слегка покачиваясь. - Всю жизнь я уповал только на милость Всевышнего, а теперь отбросил свое упование, словно износившуюся одежду. Бросился ребе Аарон к шкафу со свитками Торы, прижался лицом к бархатному покрову и помолился, заплакал плачем великим и горьким:- О Владыка мира, добрый и милосердный, читающий сердца! Сделай так, чтобы жители Константинова забыли о своем обещании. Засчитай им его как уже выполненное, а мне позволь надеяться только на Тебя и на милость Твою. Молитва ребе Аарона была принята, и хасиды, не успев добраться до домов, начисто забыли про разговор и данные обещания. Войдя в свою лавку, ответственный за сбор денег вытащил из кармана листок с фамилиями, долго пытался сообразить, каким образом он у него оказался, но, так и не уразумев, сунул листок в стопку бумажек, предназначенных для сворачивания фунтиков. Ребе Аарон погрузился в учебу и не заметил, что в синагоге за печкой все это время тихонько сидел пожилой нищий, безымянный бродяга, один из тех, кто постоянно странствует из местечка в местечко. Поживет в одном городке с месяц, а когда к нему привыкают и почти перестают подавать, перебирается в другой. Такие нищие многое повидали на своем веку и понимают куда больше, чем думают те, кто милостиво опускает грошики в протянутую ладонь. Нищий оказался свидетелем всей истории от начала до конца. Он видел, как вошел в синагогу пунцовый от стыда ребе Аарон, наблюдал за составлением списка, слышал страстную молитву и поражался, как люди, всего лишь несколько часом назад обязавшиеся дать деньги на учебу детей, не обратили ни малейшего внимания на их отца, придя на полуденную молитву. «Эге, - подумал нищий. - Этот человек, несомненно, святой. Ведь его молитва была немедленно услышана и не просто сбылась, а чудесным образом. Отшибить память у десятков евреев самое настоящее чудо. Тут видна рука самого Всевышнего». Прошло несколько недель, и по округе разнеслась горестная весть. В местечке Тетиев, расположенном к востоку от Константинова, началась эпидемия. Маленькие дети умирали один за другим. Что только не делали евреи Тетиева: постились, возносили покаянные молитвы, принимали обеты, щедро жертвовали на благотворительность - ни чего не помогало. О врачах в те годы и не слыхивали, а уж про лечение эпидемий и подавно. Даже слово такое - «эпидемия» - мало кому было известно. Свои отношения со Всевышним евреи строили просто: если происходят несчастья, значит, грешит община, погрязла в проступках и нарушениях. И чтобы укротить гнев Всевышнего, нужна молитва. Страстная, исцеляющая молитва. Желательно праведника. Но Где его отыскать? Как раз в это время тот самый нищий перебрался в Тетиев. В первый же вечер, придя в синагогу, он услышал ахи и охи. Еще два ребенка оставили в тот день этот мир. Что делать, где искать спасения?- Я скажу вам, - произнес нищий, выходя на середину зала. Взоры всех присутствующих немедленно обратились на него.- Вы ищете спасения, а оно совсем близко. В местечке Константинов живет святой человек, внук самого Бааль-Шем-Това. Я лично был свидетелем чуда, сотворенного его молитвой. Звать его ребе Аарон, и живет он в крайней нищете. Завтра с утра наймите красивую коляску и отправьте к нему посланцев. Уговорите ребе приехать с семьей на субботу в Тетиев, примите его по-царски и помещайте достойную сумму за молитву о спасении. Уверяю, что это подействует. В синагоге воцарилось молчание. Потом кто-то произнес:- Если он праведник, то не берет денег за молитву. А если возьмет плату за спасение еврейских детей, то он жулик и вор.- До сих пор ребе Аарон ни у кого не взял ни гроша, - ответил нищий, - потому и живет в крайней нищете. И не в доме, а прямо посреди «графских развалин». По синагоге прокатился шепот. Константинов находился недалеко, и про чертей, обосновавшихся в бывшей конторе Лешко, слышал каждый.- Скорее всего, он никуда не поедет. Ребе избегает почестей и всяческих знаков внимания. Потому я и сказал - уговорите. Но, возможно, ради спасения детей он согласится приехать в Тетиев. А деньги дадите ему после. Найдете способ. Негоже семье святого человека голодать от субботы и до субботы.- Уговорите, ха-ха, - раздалось ироническое хмыканье. - Знаем мы этих праведников. Все зависит от суммы. Вот предложите ему... скажем, - говорящий замер на мгновение, словно представляя себе огромную кучу денег, а потом выдохнул: предложите ему сто рублей. Вот тогда увидим, какой из него святой. В синагоге поднялся страшный шум. Мнения разделились, одни требовали немедленно отправиться за ребе Аароном, другие предлагали выяснить все обстоятельства, третьи удивлялись, как община принимает на веру слова никому не известного оборванца, четвертые... - в общем, как обычно: балаган, шум и неразбериха. Но вот поднялся со своего места глава общины, крепко стукнул рукой по столешнице и в наступившей тишине провозгласил:- Я никогда не слышал про внука Бааль-Шем-Това из Константинова. Но если человек с маленькими детьми способен несколько месяцев прожить в «графских развалинах», его молитвы имеют вес в этом мире. Завтра с самого утра я лично отправляюсь к ребе Аарону. Солнце уже высоко поднялось над верхушками заиндевелых от мороза деревьев, когда из Тетиева выехали широкие сани, крытые медвежьей дохой, с высокой спинкой и мягкими подушками на сиденьях. Две лошади резво тащили сани, весело скрипел молодой снег под стальными полозьями, короткая синяя тень бежала по придорожным сугробам. До Константинова добрались быстро, сани остановились перед «графскими развалинами», делегация выбралась из-под дохи и нерешительно затопталась на месте. Первым входить в развалины никто не решался. Вдруг через обгоревшие проемы окон послышался смех, из провала двери выбежали два маленьких мальчика. Второй угрожающе занес над головой ручонку со снежком, а первый, раскрасневшийся, убегал что было сил.- Держись, Мотл, - закричал преследователь, - сейчас я накормлю тебя до отвала! Завидев важных гостей, мальчишки замерли. Глава общины с облегчением перевел дух. Если по развалинам со смехом бегают дети, значит, слухи о чертях и прочей нечисти несколько преувеличены.- Здравствуй, Мотл, - обратился он к первому мальчику. - Папа дома?- Здравствуйте, - вежливо ответил мальчик, поправляя сбившуюся набок шапчонку. - А откуда вы знаете мое имя?- Кто же не знает Мотла, сына ребе Аарона, - улыбнулся глава общины.- Папа только что пришел, - с серьезным видом сообщил мальчик.- Беги домой, скажи, что приехали гости. Дети детьми, смех смехом, но заходить в развалины главе общины не хотелось. Он предпочел бы говорить снаружи, на свежем воздухе. «И кроме того, - утешил он себя, - хозяева, скорее всего, будут стесняться окружающей нищеты». Ребе Аарон вышел им навстречу, и глава общины сразу оценил потертый, прохудившийся тулупчик явно с чужого плеча. «Не соврал, не соврал нищий, - подумал он. - Если человек ходит по морозу в такой рвани, дела у него действительно плохи. А значит... значит, сумма в сто рублей покажется ему запредельной». Успокоенный таким умозаключением, он бодро приступил к делу. Ребе Аарон сочувственно выслушал его слова об эпидемии, косящей детей Тетиева, получил приглашение на субботу и поморщился, разобрав негромко произнесенные, но ясно слышимые «сто рублей». Вы меня с кем-то перепутали, - решительно отказался он. - С такими просьбами обращаются к большим праведникам, умеющим отменять приговоры Высшего суда. А я простой еврей, поэтому не могу принять ваше приглашение. Предложи двести, - прошептал главе общины один из членов делегации. Но ребе Аарон, услышав предложение, лишь усмехнулся: Не понимаю, чего вы от меня хотите? Я простой, малограмотный человек, а вы почему-то вбили себе в голову, будто перед вами праведник! Глава общины прокашлялся и сказал: Триста. Триста рублей. Мы заплатим вам триста рублей. Только поезжайте с нами в Тетиев и помолитесь за маленьких детей. Триста рублей были по тем временам очень большими деньгами. Особенно для нищего, как синагогальная мышь, ребе Аарона. Но это более чем щедрое предложение привело его в ярость. Я не торгую молитвами, - вскричал он. - Кто наговорил вам про меня эти глупости? Да я и не умею молиться так, как вы хотите. Я вообще ничего не умею и прошу, нет, требую: оставьте меня в покое. Он повернулся, скрипя неподшитыми валенками, и скрылся в развалинах. Делегация молча простояла на морозе еще минут десять, не решаясь двинуться с места. Поведение ребе Аарона казалось парадоксальным. За триста рублей каждый из членов делегации готов был молиться несколько месяцев без остановки! На триста рублей, даже ассигнациями, семье можно было прожить безбедно несколько лет! Но, с другой стороны, нищий, с такой легкостью отвергающий столь солидную сумму, вызывал уважение. Он не походил ни на жулика, ни на обманщика, ни на легковесного болтуна. У его слов был вес, и этот вес навалился на плечи членов делегации. Вернуться в Тетиев без ребе Аарона казалось немыслимым. Им никто не поверит, что трое взрослых, умудренных жизнью человека, не сумели убедить еврея принять приглашение от целой общины. Делегация осталась ночевать в Константинове, а рано утром в полном составе явилась на первый миньян в хасидскую синагогу, задолго до прихода ребе Аарона. Кое с кем из прихожан они были знакомы, поэтому весть о вчерашнем разговоре у «графских развалин» пронеслась по синагоге с быстротой грома.- Что делать? - спросил глава общины у реб Боруха, самого старого хасида в Константинове. Седой как лунь, реб Борух знавал самого Бааль-Шем-Това, а ребе Аарон вырос у него на глазах. Скоро Аарон придет на молитву. Мы постараемся убедить его принять ваше приглашение, - пообещал реб Борух. Все шло своим чередом. Ребе Аарон, раскачиваясь, стоял в своем углу, окутанный талесом. До сих пор хасиды не обращали на него внимания: молится еврей и молится. Но теперь, после разговора с делегацией общины Тетиева, слова Магида вновь всплыли в памяти: «Будьте осторожней с ребе Аароном. Говорю вам, этот человек - святой». Как они могли забыть предостережение ребе?! Разве часто он говорил о ком-нибудь такую фразу? Это не просто предупреждение, это наказ, подлежащий немедленному исполнению. Почему же он начисто улетучился из головы? Хасиды смотрели на ребе Аарона и в каждой его черте, в самой манере держаться находили святость. Где были их глаза, совершенно непонятно. Честное слово, просто наваждение какое-то! Молитва закончилась, но ребе Аарон, по своему обыкновению, продолжал около часа стоять, тихонько раскачиваясь, погруженный в служение Всевышнему. Ни один из прихожан не покинул синагоги, и когда ребе Аарон - наконец-то! - откинул талес со лба, то вместо привычной картины пустого зала он обнаружил вокруг себя плотное кольцо хасидов.- Вас ждут в Тетиеве, - раздались голоса. - Пожалейте своих голодных детей. Подумайте о маленьком ребенке.- Нет, нет и нет, - решительно отказался ребе Аарон и стал укладывать в мешочек тфилин (Тфилин - по-гречески «филактерион», откуда русское название «филактерии»; аналогично и в других европейских языках; две маленькие коробочки из выкрашенной черной краской кожи, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Торы.) и талес.- Аарон, - вскричал реб Борух. - Откуда в тебе такая жестокость?! Ладно, ты не жалеешь ни себя, ни жену, мыкающуюся с новорожденным посреди развалин, ни голодных мальчиков, которых не пускают в хедер из-за неуплаты долга. Но как ты можешь не страдать, услышав о ежедневных смертях детей Тетиева? У твоего деда болело сердце за весь еврейский народ, а ты думаешь только о собственной святости! Ребе Аарон опустил голову. Он не знал, что ответить. А реб Борух продолжал:- Не думай о деньгах. Для жителей Тетиева они - цдака, благотворительность. Возможно, за выполнение этой заповеди Всевышний сжалится и остановит мор.- Но кто сказал, что я могу воспользоваться цдакой? - спросил ребе Аарон. А ты проверь, - предложил старый хасид. - Поезжай в Тетиев, возьми деньги, помолись. Если мор прекратится - все сделано правильно. Если же нет - ты только пытался спасти детей, помочь тетиевским евреям. А деньги... кто помешает вернуть их главе общины? Ребе Аарон замолчал, опустив голову. Несколько минут он стоял, погрузившись в раздумья. Хасиды замерли, боясь нарушить тишину. Все затаили дыхание, боясь случайным кашлем или громким вздохом помешать ходу мыслей ребе Аарона.- Если ты не согласишься, - возвысил голос один из самых уважаемых хасидов, - мы силой усадим тебя в сани.- Хорошо, - сказал ребе Аарон, поднимая голову. - Я поеду в Тетиев. Но с одним условием.
Глава общины приблизился и сделал жест, означающий согласие на все, что угодно.- Когда мы приедем в местечко, пусть балагура не выпрягает лошадей, а повернет их головами и сторону Константинова. Придет время возвращаться - сборы не займут лишней секунды.- И это все? - изумленно спросил глава общины.- Все, - подтвердил ребе Аарон. Радость охватила синагогу. Хасидов переполнила уверенность, что главная цель достигнута. Стоит ребе Аарону приехать в Тетиев, как мор сам собой исчезнет. Виновника торжества провели в сани и усадили на почетное место. Хасиды Константинова также снарядили большую повозку, старики во главе с реб Борухом уселись в нее, и повозка заскрипела полозьями вслед за тетиевскими санями. В Тетиев прибыли после полудня. Ребе Аарону отвели самый большой номер на постоялом дворе, наиболее уважаемые члены общины собрались навестить его, дабы приветствовать с прибытием в местечко. И тут произошло чудо. Да, именно чудо, ведь по-другому случившееся никак не определишь. Два умирающих ребенка вдруг выздоровели. Сами по себе, без всякого лечения. Еще полчаса назад они, хрипя, синели на глазах у истошно рыдающих матерей, как вдруг хрипы затихли, дети нормально задышали, открыли глаза и попросили есть. Пятеро других, мучавшихся последние двое суток от высокой температуры, сели в кроватках. Температура исчезла, точно и не было ее никогда. Дети просились на улицу, поиграть с другими ребятишками. Счастливые матери, не переставая утирать слезы радости, немедленно сообщили о чуде соседкам. Те, едва успев закутаться в шали, выскочили за калитку, и со скоростью смерча понеслась, завертелась новость по Тетиеву. Почтенные члены общины еще не успели добраться до постоялого двора, как все уже знали: мор прекратился. «Так-так, - намотали на ус евреи Тетиева, - вот оно, значит, как получается». Каждый написал на бумажке все свои просьбы, аккуратно сложил квитл (Записка, которую подают ребе. В ней вкратце излагают суть просьбы.), присовокупил к нему монету, кто какую мог, и поспешил к постоялому двору. Перед входом в дом, где остановился праведник, выстроилась длинная очередь. Хасиды, во главе с ребе Борухом, поддерживали порядок и объясняли, как вести себя на приеме у цадика. Первым к праведнику зашел глава общины, сопровождаемый членами совета. Слова благодарности хлынули нескончаемым потоком. Сначала говорил глава общины, за ним члены совета, каждый восхвалял праведность ребе Аарона и силу его молитвы. Кошелек с тремя сотнями рублей был извлечен и с величайшим почтением положен на край стола.- Вся наша община жаждет попасть на прием к праведнику, - почтительно пояснил казначей. - Я думаю, что в ближайшие годы у семьи праведника больше не будет материальных затруднений. Ребе Аарон молча поднялся и вышел из комнаты. Его никто не останавливал, ребе тоже человек, и у него, как у всех людей, существуют человеческие потребности. Но вместо того, чтобы зайти в уборную, ребе Аарон быстрым шагом пересек двор, запрыгнул в поджидавшие его сани и отчаянным шепотом попросил балагулу:- Гони в Константинов! Да не тут-то было! Пока балагула отвязывал задубевшие на морозе вожжи, пока щелкал языком лошадям, очередь, молча стоявшая вдоль забора, узнала ребе Аарона. Толпа моментально окружила сани.- Ребе, пожалуйста, не уезжайте, - просили люди.- Ребе, у нас к вам столько просьб, не оставляйте Тетиев.- Ребе, спасите моего сына, он сбился с пути!- Ребе, помогите выдать замуж двух сирот!- Ребе, не могу найти достойный заработок! Ребе Аарон встал в санях.- Вы ошибаетесь! Я вовсе не праведник и не ребе. Всевышний услышал ваши молитвы и остановил мор еще до того, как я приехал в Тетиев. Я не могу вводить вас в заблуждение, выдавая себя за чудотворца, не могу обманом получать ваши деньги. Позвольте мне вернуться домой. Но люди со слезами на глазах умоляли его остаться.- Нет, нет, - не соглашался ребе Аарон. - Это ошибка. Дайте мне уехать. Через полчаса напрасных уговоров толпа расступилась, лошади рывком взяли с места, отрывая примерзшие полозья, и сани укатили сторону Константинова.- Он уехал, не взяв ни копейки! - воскликнул реб Борух, когда выяснилось, что ребе Аарон вышел совсем по другому делу. - И не возьмет, вот увидите! Что же делать? - развел руками глава общины. - Как нам отблагодарить святого человека?!- Он действительно святой, - вмешался один из хасидов. - Осенью, когда мы были в Межериче, сам Магид так его назвал. Хасиды заговорили наперебой, вспоминая слона Магида. И никто не мог понять, почему они выпали из их памяти. Я объясню вам, - поднялся со своего места тот самый нищий. Глава общины взял его с собой на прием к праведнику, ведь благодаря ему в Тетиев пришло спасение. И нищий поведал о подслушанной им молитве и о том, как она исполнилась в тот же день.- Теперь понятно, что произошло, - задумчиво произнес реб Борух. - И понятно, что произойдет дальше. Сегодня вечером ребе Аарон повторит просьбу, и завтра мы опять позабудем о его существовании.- Нет, - вскочил со своего места глава общины. - Я знаю, где искать выход! Когда он изложил свой план, все согласились, что ничего лучшего невозможно придумать. Спустя час несколько саней, набитых до отказа тетиевскими евреями, помчались в Константинов. Сани с хасидами ехали первыми. Когда ребе Аарон вышел из дверного проема, он с изумлением увидел, что вся пустошь перед развалинами запружена людьми.- Ребе, - обратился к нему глава тетиевской общины. - Ребе, мы ждем вас.- Я не ребе, - досадливо поморщился ребе Аарон, от смущения опуская голову. - Больше никогда не обращайтесь ко мне таким образом.- Вовсе нет, - с радостной улыбкой возразил глава общины. - Я буду называть вас именно так и никак иначе. Ведь начиная с сегодняшнего дня вы - наш ребе! Вот, почитайте сами! - он протянул свиток бумаги.- Это письмо совета еврейской общины Тетиева. Вся наша община единодушно приглашает вас занять должность раввина. Мы обязуемся выполнять ваши наказы и положить вам и вашей семье достойное содержание. Прошу вас уложить вещи и отправиться вместе с нами в местечко. В субботу мы ждем вашу проповедь. И, кроме того, - глава общины понизил голос, - ребе, вы даже не представляете, сколько у нас накопилось вопросов к раввину! Ребе Аарон поднял голову и оглядел сияющие лица евреев. В его глазах что-то блеснуло, но это, скорее всего, был отблеск, осколочек огромной радости, затопившей «графские развалины». Из книги Голос в тишине